Когда я оперлась о ствол толстой березы, она с диким грохотом полетела вниз по склону и шлепнулась в воду.

- Ну ты прямо медведь! - сказал Вова.

Ох, лучше бы он этого не говорил: не поминай имени его всуе!

Впрочем, сначала все шло хорошо. Мы весело и быстро шагали по просеке - то вверх, то вниз, местность холмистая. Любовались стоящими по сторонам вырубленной дорожки вековыми деревьями. На вершинах холмов, как правило, расползалась под ногами непросыхающая грязь, порой это была не просто грязь, а даже можно сказать, какие-то противные болотца. Мы порядком измазались и проголодались. Но все равно, в предвкушении скорого отдыха в очаровательной избушке, нет, не в избушке - в тереме, на живописном, удобном для купания и кишащем рыбой озере, идти было приятно. Мы обсуждали предстоящий привал и в своих мечтах уносились к тому волшебному домику, который так живо нарисовал нам дядя Вася. Представляли, как золотится на солнце прозрачная вода Пуржинг (прости Господи!) озера, как золотистая же рыба в жертвенном восторге сама собой выбрасывается на берег. Но не просто на берег - прямо на сковороду, предварительно сбросив с себя чешую, очистившись от всякой кишечной скверны, обвалаяшись в муке и выкупавшись в масле.

А утром меня ждал неприятный "сюрприз": натягивая купальник, обнаружила впившегося в плечо клеща. Вова его вытащил и приказал спрятать в кошелек для экспертизы. Вову уже много раз кусали, и теперь он чует опасность, а я еще нет. Так лес включил счетчик - на двадцать дней, кажется. Однако я тут же выбросила из головы все эти глупости и пошла рыбачить. Поймала одного дохлика, а Вова притащил с бобровой реки крупную щуку. Правда он теперь немного инвалид: переходил речку по бревну, сорвался, но, падая, успел ухватиться за бревно руками и ногами. Из-за этого у него повредилась верхняя часть ноги и он стал сильно хромать, бедняга.

Пока умывалась, стоя на плоту, поняла, что вода стала совсем теплой. Я оттолкнула плот от берега, сползла в воду, обследовала окрестность плота и стала нырять с него, как бешеная. Потом поплавала вокруг острова и опять ныряла: ба-бах, ба-бах - с грохотом, наводя ужас на всю округу. Эх, хорошо! Какая первобытная свобода, какая бодрость! Вот только, вылезая на берег, я почувствовала какой-то дискомфорт: не хватает чего-то, а чего - не могу сообразить. Осмотрела себя: купальник на месте, слепни и комары как всегда роятся вокруг. И тут вдруг поняла: тишина! В лесу стояла просто гробовая тишина! И это после моего купания? Боже, что я наделала! Своей наглой выходкой, своим буйством я повергла в шок несчастных птичек, а ведь у них и так судьба сложная. Может быть, там, в гнездах, птенцы уже кверху лапами лежат! Тяжело неся свою вину, я доплелась до избушки, села на пороге и, едва дыша, стала ждать. Вокруг - ни звука. Изредка прерываемая шелестом листвы, тишина, казалось бы, решила меня просто доконать. И тут - о чудо! - откуда-то из камышей раздалось брезгливое лягушачье "Дрэ-э-эк-к". Я вскочила, в порыве нахлынувшей любви к природе бросилась к камышам, желая расцеловать милую квакающую тварь, но, вспомнив ее выразительную внешность, передумала. А затем и лес ожил, птички запели, онемевший от моей беспардонности лесной народ, наконец-то, пришел в себя.

Мне снился город. Небо, расчерченное линиями проводов, за ними - многоярусная колокольня на одноименной улице. Звон не слышался, но подразумевался, потому что двери храма вдруг распахнулись, и оттуда показалась черно-белая пара: пышная, как сливочный торт, невеста и невыразительное приложение к ней - жених. Энергичная невеста источала восторги, а, напоминавший засушенное насекомое, жених понуро тащился за ней.

- Вставай, в церковь пойдем, - вдруг услышала я над самым ухом.

- Венчаться? - я открыла глаза.

- Да, я уже во фраке, - сказал Вова, запихивая в грязный ватник крючки и лески.

По узким протокам наша лодка скользила из одного озера в другое. В воздухе висела мокрая серая муть. Вскоре мы причалили к живописно поднимавшемуся лесистому берегу. Пропитанные влагой, бурые стволы редких деревьев, утопали в сочно-зеленом душистом разнотравье. Тут и там виднелись небольшие пирамидки высотой не более метра, сложенные из одинаковых по размеру камней. Стало неуютно, почувствовалось что-то древнее, недоброе. Подойдя к одной из пирамидок, я ощутила странный холодок и замерла, боясь повернуться. Я была почти уверена, что, оглянувшись, увижу что-то нездешнее, лишнее, будто за стволами прячется чей-то тоскующий дух, безмолвный и печальный.

Казалось, что так будет всегда: картошка полугнилая, но по десять копеек кило, капуста только в сентябре, но по три и так далее. Причем, чтобы купить все это, надо было не менее получаса стоять в провонявшем овощной тухлятиной магазине - в плотно спаянной очереди, пахнущей перегаром и немытыми ногами, потеющей от омерзения, нетерпения, ненависти к соседу и работникам торговли. Тяжко увешанная золотом продавщица в когда-то белом халате, густо заляпанном пятнами буро-зеленой гаммы, взвешивала многие килограммы овощей, потом жала на скрипучий рычаг и из металлического желоба в подставленную благодарным покупателем авоську обрушивался камнепад картошки, морковки, лука, свеклы. А больше ничего и не было, разве только банки жуткого уксусного салата и две бочки: с очень кислой капустой и очень солеными огурцами.

И все же летом, глядя на обладателей пригородных участков, вернее, на их вечно поднятые к небу округлости в линялых штанах, я думала: "Да никогда! Да ни за что! Не буду! Не стану как червь копаться в земле ради насыщения желудка. Уж лучше пойти на рынок, купить подороже (значительно дороже), но получше (значительно лучше), чем в магазине - зато без тошноты и толкотни, достойно человека".

     Как необыкновенный, чарующий, совершенно особый мир вспоминала я Валаам все эти годы - все эти 27 лет с момента моей последней поездки на Валаам. А до этой второй поездки было еще одно посещение - одно из ярких воспоминаний детства, когда я побывала там с родителями. Тогда было куплено четыре путевки, но четвертый спутник, дальний родственник, отказался. Он воевал, был ранен и знал печальную славу послевоенного Валаама, куда отправляли инвалидов войны, но не просто инвалидов - калек. Так страна избавлялась от своих защитников: кого-то родина отправила в лагеря, а их, обезрученных, обезноженных,  свозили, как мусор, на острова, чтобы своим видом не портили эстетику города-героя, так называемого Ленинграда. Наш родственник знал, как трудно им, выброшенным из жизни, как тянутся они к людям с большой земли. Он знал, какие трагедии разыгрывались на Валааме, какие страшные стычки происходили между туристами и местными жителями, когда все начиналось с вопроса "Где ты воевал?", с предложения выпить, а заканчивалось кровавыми драками и поножовщиной, и поэтому ехать отказался, а нам строго наказал: "К инвалидам не ходить".
     Впрочем, экскурсии были построены так, что отклониться от маршрута было просто невозможно и никого из местных жителей мы не увидели. А Валаам оказался необычайно прекрасен. Ландшафты поражали своей  изысканной красотой. Остров открывал мне свои тайны. Отыскивая неоскверненное место на серебристой поверхности старых бревен, я прикасалась к испещренным похабными надписями стенам заброшенных скитов, ощущая теплоту древних срубов, представляя суровую и прекрасную жизнь некогда населявших эти острова монахов. Теперь Валаам вновь стал местом паломничества, здесь возродилась монашеская жизнь. Но, обо всем по порядку.

маленькое путешествие  по Гатчинским местам

    Желтый кирпич дворца казался живым и настоящим хранителем истории. Комнатные интерьеры отреставрированы и мы, входя туда,  с трудом представляем, как тут жили  император, его свита, фрейлины (понравилось  выражение - «дежурные фрейлины»*), росли августейшие дети и дети детей. Никого из обитателей этих стен уже давным-давно нет: они смотрят на нас с портретов, написанных еще при их жизни.

***
Забыты даты, люди, лица,
Но сквозь лета, сквозь тайны света,
Сам Государь, Императрица
Нам из былого шлют приветы.

А мы, другого века дети,
Не верим в чудные приметы.
Запоминая взгляды эти,
С восторгом смотрим на портреты.

    В середине нашего путешествия  мы, экскурсанты 21 века, проникаем в грот. В подвальных ходах всюду сырость- звучание капели тут же  отправляет нас в прошлое. И мы отправляемся туда. Это совсем, оказывается, не сложно, взять и соприкоснуться с другим веком.
    Всеобщее внимание  привлекает небольшое зарешеченное отверстие, от которого идет свет - таких всего три на один длинный коридор. По бокам  четырехугольного проема – зеленый мох и паутина. Смотришь в него и  словно на машине времени перемешаешься в тысяча семьсот такой- то год.

Не менее чем с октября 2008 года на реставрационных работах в памятнике культуры – музее «Крепость «Орешек»» (Ленинградская область, Кировский район, г. Шлиссельбург, о. Ореховый) заняты иностранные граждане (предположительно выходцы из Таджикистана) в количестве примерно 15 человек, в т.ч. 2-3 женщин

Мы получили несколько сообщений-жалоб от граждан РФ, как посетивших музей гостей из Санкт-Петербурга, так и местных жителей г. Шлиссельбург, на этих рабочих.

В частности, обратившиеся утверждают, что эти иностранные граждане находятся на территории РФ нелегально, а также нелегально осуществляют трудовую деятельность. К трудовой деятельности иностранцев привлекла некая «Реставрационная мастерская Васильева», которая имеет подряд на реставрацию крепости.

    ...Мы застыли в ужасе, с перекошенными физиономиями, рассматривая страшный окружающий "пейзаж". Гиблое место! Куда ни кинь взгляд, всюду безжизненное пространство: одни деревья высохли и упали, задрав кверху змеевидные корни, другие стоят жуткими корягами и, будто умоляя о помощи, протягивают свои руки-ветви к небу. На голых сучьях болтаются на ветру какие-то куцые мочалки - пучки истлевшей травы, остатки высохшего мха. Вместо водоема - серо-черная засохшая потрескавшаяся грязь. Всюду - лишившиеся своих обитателей бобровые "дома". Ни птички, ни жучка, ни травинки, ни листочка, ничего сколько-нибудь цветного - все серо, мрачно, жутко. Вот где фильмы ужасов снимать! Не надо декораций городить, не надо страху нагонять - и так пробирает до печенок. Мы поспешили покинуть эту зону. Шли и гадали, что же здесь произошло?

Кругом - разной величины бобровые жилища: кучи бревен и веток. Есть просто огромные, выше человеческого роста. На реке - запруды. Когда мы шли еще по живому лесу, нам попадалось множество поваленных деревьев - и совсем свежих, и увядших, и просто коряг. Говорят, бобры иногда валят огромные деревья, чтобы только листьями с макушки полакомиться: поедят-поедят и бросают, гурманы. Прибрежный лес изрыт каналами, неповаленные, но погрызанные у основания, деревья стоят сухими скелетами, готовые в любой момент рухнуть даже от малейшего ветерка. Вот такой бобровый мегаполис. Наверное, гиблое место - это тоже их лап дело, и зубов, конечно. Ну, что ж, оплошали немножко, перестарались с запрудой: река разлилась, зимой все замерзло, умерло на площади в несколько десятков гектаров. А что, у людей так не бывает, у некоторых архитекторов и прочих инженеров? Вот и эти милые твари на сей раз ошиблись в своих рассчетах, нагородили чего-то лишнего, да сами и поплатились, бедные.

...Ранним утром, когда голова и тело уже получили некоторый отдых, ухо, даже сквозь сон, ловит каждый шорох, тем более, если это чьи-то шаги...тем более, если они приближаются к нашей палатке...все ближе и ближе...ближе и ближе...топ-топ, бух-бух...Хотя, "бух-бух" - это мое сердце с ума сошло от страха. Я двинула локтем Вове в бок - в ответ он только глухо хрюкнул. Собрала все силы и толкнула еще раз, почувствительней, и зашептала ему в ухо:
     - Кто-то идет сюда-а-а.

     - Отлично! Там хороший домик, - сквозь сон ответил Вова и смачно всхрапнул.
"Бредит", - подумала я и почти закричала:
     - Сюда иду-у-ут!
     - Тише, тише, это Саша-рыбак, он мне говорил, что уйдет сегодня, еще вчера нас в домик приглашал, - сказал Вова, потом натянул на голову плед и опять захрапел. Я еще раз ткнула его локтем, он затих, Саша протопал мимо, и я уснула.