Яна Богданова 

Далеко протянуты глаза - идет ток оранжевый по сердцу.
Можно сидеть, растопырив пальцы или валяться на асфальте солнечным светом.
Глухой удар росы – в онемевшие губы.
Можно стоять памятником на постаменте или лететь с ветром в форме куба.

Жизнь – математическая единица боли,
Можно толкаться, вырываясь из вагона или застыть на месте как храм.
Статично по отношению к вечному миру
Можно быть пустым как выпитая бутылка или быть наполненным как вода.

 июль 2009

Парадокс - но пока мне в этой поездке нравится именно Россия. Феноменально! Богатый растительностью лес, огромные водоемы, где вода напоминает просто настоящее зеркало. Куча древнейших валунов, оставшихся еще со времен ледникового периода. Дураки из автобуса (то есть наша туристическая группа, так сказать) или спят или ругаются. Но я же только и делаю, что любуюсь нашей замечательной природой.
Скалистые горы! Вот это да. Не ожидала увидеть их в нашей ничем не примечательной стране.
Сейчас мы на Карельском перешейке. Удивительно красивая река перед нами. Даже ветер не оставляет на ней мелкие дурацкие волны, поверхность реки абсолютно гладкая, будто зеркало.
А над маленькими водоемами парит туман, и он создает такую иллюзию голубого цвета, и оазисы кажутся лазурно-голубыми. Бабушка то спит, то предлагает поесть. В общем, конечно, скучно, и музыка в наушниках уже надоела.
Бабушка часто хвастается вещами, который ей "фирма подарила", и вот сейчас ей "фирма подарила" косметичку, которую она естественно уже запачкала.
Листва даже сейчас многообразна и абсолютно разных цветов. Есть листики даже белые.
Вот протекает перед нами очередная река, трогающая сердце своей красотой.
Но вот что меня расстраивает - очень много венков и могил прямо у дороги - из чего становится ясно, что много людей погибает в автомобильных авариях. Печально. Еще увидела табличку "Лесоохота", привело в ужас. Такие вещи, как браконьерство, нужно наоборот запрещать, а они распространяют. Ну, тут одно объяснение - Россия.
А недавно проехали "Десткие Дюны" - так это вообще страшное место.
Как ни странно, мало полей. Но я поля и не люблю.

Сергей, почему Вы выражаете сожаление, что когда Вы родились, Петербург назывался Ленинградом?

Дело в том, что я негативно отношусь к тотальному использованию во всех российских городах названий, связанных с коммунистическим прошлым нашей страны. Предпочитаю более романтичные названия, ну и считаю, что в нашем государстве полно замечательных людей, помимо партийных деятелей, чтобы называть городские объекты в их честь. Наш город основал Пётр, историческое название и должно оставаться.

Да, Петр I назвал основанный им город в честь своего небесного покровителя - апостола Петра, и я согласен с Вами, что название "Ленинград" было искусственным, диковатым. Сергей, когда и как Вы начали писать стихи?

Стихи, которые чего-то действительно стоят, я начал писать меньше года назад, осенью 2008 года. До этого я писал ещё в детстве какие-то строчки, а также приключенческие рассказы и повести. Поводом послужило нежелание смиряться с окружающей меня действительностью, несправедливостью, царящей вокруг. Никто не хотел слушать грустные мысли. В повседневном общении меня каждый день окружали смех и веселье, равнодушие к бедам других, желание пустить всё на «самотёк» … Мне потребовалось как-то уравновесить всё это, поэтому стихи получались грустными и злыми. Позже многое изменилось, я не смог жить только холодом и грязью. Романтические порывы сделали своё дело, и я стал писать на разные темы.

Ваше творчество помогает Вам общаться с людьми или наоборот - узнав, что Вы поэт, люди Вас принимают за чудака?

Многих, прежде всего, удивило моё творчество. Точнее сама возможность такого вида моего творчества. Я общаюсь в достаточно разнообразных кругах общества, но в большинстве своём люди положительно относились к тому, что я пишу и читаю на сцене стихи.

В июле и августе музыкально-театральная жизнь в городе замирает. В это время особенно приятно взять в руки программки концертов, на которых ты побывал прошедшими осенью, зимой и весной и вспоминать свои впечатления от услышанного и увиденного.
Климат Петербурга таков, что если угрюмыми осенними и зимними вечерами не ходить в концертные залы, можно натурально сойти с ума, просто спятить, свихнуться со всеми вытекающими отсюда последствиями (депрессия, алкоголизм, суицид). Поэтому скажем отдельное спасибо Господу Богу и всем, кто тем или иным образом причастен к публичному музицированию в нашем городе, а также заезжим знаменитостям – за то, что мы в Петербурге имеем уникальную возможность едва ли не каждый вечер слушать волшебные звуки неувядающих шедевров.
Иногда бывает даже так, что ты хотел бы очутиться в двух, трех и даже четырех местах одновременно! Скажем, в Капелле несравненный Петр Лаул дает клавирабенд из Баха и Рахманинова, в Большом зале в тот же вечер (предположим) Лео Кремер дирижирует Девятой симфонией Бетховена, в Мариинке Юстус Франц с «Волшебной флейтой», а в Малом зале (допустим) Лео Корхин волхвует над «Просветлённой Ночью» Шёнберга (такой в точности ситуации не было, но было много похожих). И что, по-вашему, делать? Представляете, в какой роскоши мы живем, когда нам в один вечер приходится выбирать между Бахом, Рахманиновым, Моцартом, Бетховеном и Шёнбергом?

Я беру в руки программки концертов, которые мне посчастливилось посетить в этом сезоне и погружаюсь в радужные фимиамы воспоминаний. Может быть, высокий штиль звучит диковато, но по-другому в общем-то и не скажешь…
Я хотел бы сразу обозначить концерты этого сезона, которые я навряд ли когда-нибудь забуду. Наверное, самым большим потрясением стало мартовское (17.03.09) исполнение Вернером Зайцером Седьмой симфонии Брукнера в Капелле с тамошним оркестром. В том же зале – великолепный клавирабенд Петра Лаула 5 марта, Первое отделение – Бах, Второе – Шесть музыкальных моментов, соч. 16 Сергея Рахманинова; там же 14 мая – органный вечер Ольги Котляровой «Иоганн Пахельбель и его ученики».

     - Пиши: мужчина…лет…желтая футболка с кожаной вставкой…правая рука согнута… - бесстрастно звучали слова милицейского протокола.
     - Хорошо еще, что банки с красками не загорелись, а то тут такое было бы! – вдруг сказал один из милиционеров, оторвавшись от составления документа, - говорят, он был художником.
     - Похоже. Вон сколько всего: краски, лаки, деревяшки разные, бумага. В общем, было чему гореть. Смотри-ка, а стол совсем не пострадал, даже копотью не покрылся. Странно. Да и покойник не обгорел: видно, в дыму задохнулся. Зато все остальное… - милиционер махнул рукой и снова стал диктовать текст протокола.
     Двери комнаты были распахнуты и угольная копоть виднелась повсюду: доски и балки обрушившегося потолка, обвалившиеся со стен полки, кучи каких-то вещей на полу, печь в правом углу комнаты – все было черно. И только круглый стол, украшенный мастерски выполненной резьбой, медово сиял светлым лаком посреди комнаты. Будто кто-то эстетствующий взял и закрасил черной краской декорации к какому-то дьявольскому спектаклю, а в центре комнаты поставил желтый стол со знаками Зодиака, чтобы все выглядело максимально эффектно и жутко.
     
     Неприятности у Игоря начались еще лет десять тому назад. Он разъехался с женой и оказался в большой коммуналке почти без признаков цивилизации.
     - Ванны нет? – спросила бывшая супруга, - ничего, в тазиках помоешься. Она стала часто наведываться к Игорю, потому что для нее бывший муж – это водка, еда какая-никакая, воспоминания: под рюмашку печально и сладко ностальгировалось по прошлому. Манекенщица и художник – творческая пара! К их застолью обычно стекались сочувствующие. После многих рюмашек на Игоря нападала другая тоска – злобная. Ему хотелось или придушить кого-нибудь из собутыльников, или опрокинуть загаженный ими резной стол, или просто вытолкать всех за дверь – словом, дать понять, какие они все ублюдки. Все, все! Кроме него, конечно. Жена, как могла, успокаивала Игоря, потом допивала остатки спиртного, раздевалась догола и, накинув что-нибудь на плечи (но не ниже), отправлялась гулять по длинному коммунальному коридору.

Александра, для кого Вы пишите стихи - для себя или для читателей?

Мне кажется, что поэзия, рассчитанная в первую очередь на читателей – это личина в сравнении с ликом. Сейчас много говорят об актуальной поэзии, поэзии действенной, поэзии-идее. Здесь есть некоторая узость, так как все время сводится к точке, слово - часто к своеобразному лозунгу или просто констатации факта, отображению "грязной" реальности. Поэзию нельзя смешивать с журналистикой, она шире политики и повседневности. Реальность настоящего – плоскость, поверхность. На мой взгляд, настоящая поэзия – понятие объемное, пространственное, вневременное; она не только остро чувствует настоящее, но и строится на многих и многих пластах прошлого, предвидит будущее.
Кроме того, поэзия для читателей – ложь. Акцентировка формы в ущерб искренности, погоня за аудиторией, "идейность" – все это сковывает движение, останавливает живой поток.

Вы считаете себя гением? или может быть медиумом?

Такие самоназвания – это либо маразм, либо эпатаж и удачный пиар-ход, что встречается гораздо чаще. Например, Дали (я, разумеется, не отрицаю талантливость этого художника) очень удачно убедил всех в том, во что сам искренне верил, в своем "Дневнике гения".

Ольга Полякова

ТВОЙ ДОМ 

По улице с непроизносимым названьем,
до тупика равного твоему дому
бреду, вглядываясь в лица странные,
ищу твое. Совсем не помню -
куда у тебя выходили окна,
дом 31 или 34? Не важно. Балкон,
грязные стекла, не помню этаж,
какая квартира? Но я подхожу.
И так страшно забилось.
Мое поспешило сбежать от меня же.
Но я обозналась. Не остановилась.
А счастье казалось возможным. Однажды.

 16.07.09

 ДИАЛОГ АЛИНЫ ВИТУХНОВСКОЙ С ПРОФЕССОРОМ О ПРОБЛЕМАХ ПЕДОФИЛИИ

       П. После обсуждений возможности новой русской революции, экономических проблем мира и психологии инцеста мы плавно подошли к проблеме, вызывающей наиболее острые дискуссии в общественном мнении большинства стран. А именно – к проблеме педофилии. В чём же здесь проблема и есть ли она?  Ты как-то высказала мысль, что дети являются самым сексуально бесправным классом…
       А.В. Я сейчас поясню свою мысль. Мы уже говорили о революции. Актуальная тема? Но тема педофилии, которая муссируется сейчас в постсовдепе, во-первых, не подлинна, настоящая тема педофилии муссируется в Европе – в журналистском формате, у нас это калька. В который раз повторяем зады Европы! И, во-вторых, это ложь, ложь, ложь и ещё раз ложь. Кто говорит о детях? Жирные выродки, которые не имеют никаких представлений о морали – кого они защищают, говоря об ужесточении законов о педофилии? Своих маленьких, таких же пухлых выродков? Их выродки защищены и так. Они защищают, скорее всего, некие общественные иллюзии, а наша задача эти иллюзии порушить. Начнём с этого понятия, по поводу которого проливают слёзки кухарки Левиафана.  Они вытирают слёзки потными лапками, сжимая свои фартучки и скорбя по маленькому младенцу, которого изнасиловал его отец или страшный дяденька из подворотни. Верим ли мы им? – Мы им не верим. Мы прекрасно знаем, что самым преследуемым классом, самым незащищённым юридически классом являются дети. Кстати, когда я сказала о кухарках Левиафана, в голове всплыл образ фрекен Бок. Кто всегда третирует детей? Фрекен Бок! Дяденька из подворотни один на сотню таких типажей из твоего собственного дома, из детского сада, из домоуправления – да откуда угодно. Образы «страшных педофилов»  мифологизированы и сильно утрированы. Да, существует насилие – и мы категорически против! Но это насилие происходит не настолько часто, чтобы оправдать тысячи фрекен Бок и тысячи толстых дяденек, бесконечно вещающих об этом по ТВ. Это что касается статистики и права. Что касается собственно секса. Секс – это вообще тема детская. Если мы установим ограничивающие законы, указав какой-либо возраст детей, не лишим мы таким образом ребёнка его права на выбор сексуальных желаний, сексуального партнёра и вообще некоего сексуального проявления? Естественно, лишаем. Почему никто не говорит об этом? Все подлинные сексуальные порывы – чисто детские: то, что мне предложили бы лет в шесть я бы с радостью приветствовала; то, что вы предлагаете сейчас мне дико скучно. Не потому, что я стала взрослее или скучнее, а потому что мне стало всё понятно, и, как говорится, хороша ложка к обеду. Этот детский сексуальный обед должен происходить в шесть лет или когда угодно – по желанию собственно ребёнка. Нагло?

Когда-то Игорь Дункул ходил во Дворец пионеров в секцию бокса, но он не стал спортсменом, а стал композитором. В детстве Игорь был столь домашним ребёнком, обихаживаемым родителями и бабушкой, что даже выйти во двор и вынести ведро с мусором было для него великим приключением и выходом в большой мир.

После музыкальной школы Игорь отправился в Мусорягу - так называлось в среде музыкантов училище имени Мусоргского. Родители оставили юноше пустую пятикомнатную квартиру на Мойке, так как уехали работать за границу. И у Дункула началась весёлая ослепительная жизнь. Хотя всё началось всё же с Сайгона, куда Игорь зашёл как-то, когда ему было 16.  То есть он туда не сам зашёл, его туда отвели барабанщица Кэт и пианист Егор Горский. Игорь сразу понял, что Сайгон - это место намного более интересное, чем просто единственное место в городе, где на глазах публики варят ароматный кофе. Сайгон принял Дункула и Дункул принял Сайгон всем сердцем и душой. Началась жизнь Игоря в золотом Бермудском треугольнике - Училище на Моховой, Сайгон и флэт родителей, из которого он сделал «вписку». У Дункула были длинные волосы, правда, не такие длинные, как у его друга хиппи Фрэнка, которого Игорь неоднократно пытался устроить в своё училище учиться музыке. Преподаватели, которые терпели Дункула, Фрэнка уже вытерпеть не могли с его конской гривой до колен. Они сказали, что допустят музыканта для прослушивания, только если он обстрижётся. Чего Фрэнк сделать уж никак не мог. Фрэнк так и не получил профессионального образования, написал несколько великих песен и умер молодым. По словам Дункула Фрэнк был единственным достойным челом после Башлачева в среде «воинствующих посредственностей под названием рок-клуб».

О, этот волшебный мир поэзии Михаила Щукина! Карнавальный, инфернально-саркастичный и, в то же время, романтичный, изящный, интимный до одури. Что-то от Босха и от Бердсли, от Гоцци и от Сомова. Страстный и нервный, раскрепощенный и романтически загадочный, импульсивный и сдержанный.
Стихи эти затягивают как смерч:

В бестиарии лолиты - из каморки трубочистов,
кокаином - с самолета, революцией - с ладони,
из флакона с жутким кремом и из тюбика горчицы -
двое бешеных фламинго приходили за любовью...

Вслушайтесь в этот дробный ритм: словно щелкают кастаньеты, словно стучат легкие каблучки - все более ускоряющееся огненное фламенко. Стоило об этом подумать, и тут же - призыв:

Перчатки - в соль! Фламенко - в душ! И выше юбки!

Волшебный мир, в который хочется погружаться, впитывая яркие краски строк, следить за тем, как
автор любуется своими изнеженно-капризными героями и чуть насмехается над ними, впрочем, не переставая любить.